Горькую правду расскажем мы вам. Почему горькая она, сами увидите. В правде этой — эксгумация тела погибшего человека и последовавшее за этим наказание злодея, которое, на взгляд нашего автора, могло быть более мягким, нежели назначенное судом. Обо всем этом — в криминальном очерке ИА EAOMedia.
В деревне то было, в Ольховке...
Не Ольховкой вовсе называлась деревня, да и не деревней был этот известный в нашей области густонаселенный пункт. Но, дабы не догадался читатель о ком именно идет речь, пусть называется Ольховкой. Пришла из этой деревни однажды в прокуратуру области жалоба.
"Уважаемый товарищ прокурор! Два месяца тому назад потеряла я своего мужа Павла, которому всего-то было 69 лет. Мужчина он был крепкий во всех отношениях, на здоровье особо не жаловался, а где у него находится сердце, так и вовсе не знал. И вот однажды мне сообщили, что нашли его мёртвым на нашей даче, то есть в доме, где мы раньше проживали с ним до вселения в благоустроенную квартиру. Я, конечно, сразу побежала туда и все, что увидела, очень уж мне показалось необычным и подозрительным. Табуретка сломанная лежит на полу, сам муж тоже на полу, хотя рядом кровать — застеленная, но необычно помятая, будто дети прыгали на ней. На лице мужа следы побоев, на столе початая бутылка с самогоном. Муж мой без повода не употреблял, а повода в тот день и не было вовсе. Самым интересным мне показался тот факт, что, когда я стала убирать дом, то обнаружила в прихожей только один правый ботинок мужа, а левого нет, зато лежит там такой же, похожий на мужний левый ботинок, но женский почему-то. Из дома пропали электрическая дрель и болгарка. Обо всем этом я пыталась рассказать милиционерам, но мне сказали, что у мужа моего была ИБС. Соседка мне объяснила, что ИБС — это ишемическая болезнь сердца. Откуда было ей взяться у здорового мужика, я не понимаю. Прошу вас разобраться и посадить кого следует в тюрьму за убийство моего мужа".
— Езжай, — сказал мне заместитель прокурора области, руководивший следствием, — разберись, где там ИБС, а где криминал. О результатах доложишь.
Хоть и не было смысла посещать дом, повторно осматривать его спустя почти три месяца после происшествия, но я все же начал с осмотра. Чистенько, все на своих местах, и даже сломанная табуретка прислонена хозяйкой к углу комнаты, видимо в надежде, что у кого-то руки дойдут отремонтировать. По привычке надел резиновые перчатки и осмотрел табуретку: на нижней поверхности сидения пятна, похожие на кровь. Пришлось посылать за понятыми.
— Боюсь я покойников, — сказал понятой.
— Хороши дела, — подумал я и поехал искать участкового. Но не нашел. Это и понятно, у них, участковых, и без "больных сердечников" забот полон рот. А тут еще какие-то разные ботинки — один женский, другой мужской, штаны у погибшего слегка приспущены, велика ль беда? Вспомнили еще, что в тот же день, когда мужчина умер, Любка-алкашка, сожительница некоего Лёньки — обратилась в больницу, где у нее обнаружили два перелома ребра. Наверняка сама навернулась по пьяни, а участковому — работа: взять объяснение и списать сей факт, как не имеющий признаков преступления…
О теплой осени, любви и жестокости
Нет противнее занятия, чем беспокоить погребенных уже усопших граждан. Но нет порой иного способа установить истину: только покойный, как писал Владимир Высоцкий, соврать не может. Все это называется пугающим противным медицинским словом "эксгумация", и без неё в данном случае истину не узнаешь. Даже если следователь преисполнен романтики, если дома он оставил милые радости, и осень снова обещает быть неповторимой. На кладбище это всё проходит.
Эксперт, якобы вскрывавший труп, слегка суетится, будто его врасплох застали за чем-то непотребным, а лопаты могильщиков стряхивают вместе с землей остатки его надежды на то, что все в очередной раз обойдется. Нам повезло — вечность почти еще не тронула покойного. Уже первичный осмотр показал, что тело его практически не вскрывалось. Эксперт сделал надрезы и зашил труп, написав в заключении: "Причиной смерти стала ишемическая болезнь сердца". Я с печальным негодованием смотрел на эксперта, а он наоборот, старался на меня не смотреть.
Потерпевший Павел при повторном вскрытии "рассказал", что умиралось ему медленно, и было очень больно: сломано 8 ребер, грудина в двух местах, отбиты почки и печень. Вот тебе и те самые три буквы ИБС. А сердце у Павла стучало бы еще много-много лет, если бы в его 69 случайно не участилось в биении своем от привлекательных еще форм Любки-алкашки.
Насторожили меня эти чертовы Любкины переломы ребер, о которых я услышал в Ольховке краем уха. Ведь случились они именно в день смерти потерпевшего Павла. А тут еще при подворовом обходе кто-то сообщил, что приходила к Павлу Любка якобы за картошкой, купить или одолжить, значения особого не имеет. Но никак 69-летний человек не мог поломать ей ребра. И сама она сказала, что упала. И вот вам результат — во весь рентгеновский снимок. Быть может сожитель Лёнька её подмолодил? Так он — хронический алкоголик — на момент произошедшего был в относительно долгой завязке. Это значит не пьёт, работает газоэлектросварщиком и положительно характеризуется по месту работы. Да и не слышал никто в Ольховке, чтобы Лёнька Любку бил, у них вроде как любовь. Любка на вопросы наши хоть и отвечала, но путалась. То в одном месте упала она, то в другом, а когда попросили её показать свои ботинки, так и вовсе растерялась: дескать, порвались они, так она их и выбросила. Пришлось показать ей ботинок, найденный супругой Павла. Тут женские силы её и оставили.
— Все это дедов самогон, — рассказала она, — Не предложил бы он выпить, так ничего и не случилось бы. Пришла я к нему за картошкой, а он сказал, чтобы проходила в дом, предложил стопочку, так я и не отказалась. А что отказываться, Лёнька на работе, а к вечеру я буду стёклышком. Слово за слово, дед с любовью своей полез, повалил на кровать меня, ну и сами понимаете…Только ничего у нас не было, ничего.
— Понимаю, — сказал я, слушая исповедь, — Но, если в окно подсматривать, понял бы человек, что у вас действительно нет ничего, или бы подумал, как хорошо всё получается?
— Подумал бы второе, — ответила Любка и даже покраснела, потому что оказалась трезвой, — Потом в дом Лёнька ворвался, бил чем ни попадя и меня, и деда, тот даже штаны надеть не успел, а я от испугу ботинки напрочь попутала. Хорошо хоть мы не раздевались полностью, а то со страху могла и трусы дедовы надеть. Когда уходили, не помню, чтобы Лёнька что-то дедово брал, да я вообще ничего не помню толком. Когда в деревне сказали, что дед от сердца умер, я даже обрадовалась, Лёньку садить не за что, а я про ребра совру что-нибудь.
Лёньку приняли, то есть задержали, по дороге домой, был он весел и сказал, что сам собирался к нам идти: если ищут люди, то почему бы не прийти самому. К тому же он в завязке сейчас, об этом вся деревня знает. Колоть Лёньку на признание не пришлось вовсе. Показания он давал добровольно и искренне.
— Меня с работы пораньше отпустили, заплатили неплохо, так я купил Любке сладкого, — поведал Лёнька после недолгих расспросов, — Хотел девочку свою порадовать вкусным. Прихожу, а её дома нет, соседка сказала, что пошла Любка у дяди Паши картошки взять. Делать мне все равно нечего, и я пошел к дяде Паше. По дороге люди сказали, что видели её возле дома. Я постучал, дядя Паша не открывает. Тут я и решил посмотреть в окно, может спит старик, а я беспокою. Глянул, а там… он на Любке и… Они и дверь-то не заперли. Кого и как я бил, помню плохо, но, когда уходили, дед живой был, это точно, может и не я его вовсе.
О том, что сделал, Лёнька не жалел ни капельки, печалился лишь о любви и жалел одну только Любку, потому как она хоть и пьющая, но путевая баба на его опытный взгляд.
— Все бы с нею срослось, да времени не хватило, — сказал Лёнька и с тем ушел в лагеря.
Его приговорили к 10 годам лишения свободы, в аффект судьи не поверили, какой аффект после девяти судимостей? А любовь у него была, это точно. И Любка любила его, но недолго.
Если кому-то интересно, то недобросовестного судмедэксперта наказали выговором. Сейчас он уже не работает, ушёл на пенсию. Все остальные наши эксперты — умницы и мастера своего дела. О них есть другие, очень интересные истории.
Говорят, же: "Любовь зла…". Неправда это. Любимой девочке принести вкусненького — любовь, а в постель после стакана самогону — это зло, и к любви оно никакого отношения не имеет.
Александр Драбкин
