Да воздастся каждому по делам его. Именно это известное библейское выражение вспоминается, когда знакомишься с историей страшного преступления, совершенного много лет назад в одном из районов ЕАО. Вернее, с историей того, как тюремное правосудие, скорое на расправу, иной раз подменяет государственное. Ведь если суд еще может снизойти даже до самого отвратительного преступника, то сокамерники — никогда. Обо всем этом — в очередном материале совместного проекта ИА EAOMedia и бывшего прокурора-криминалиста, члена Союза писателей России Александра Драбкина
"Слово "приговор" я, как и многие другие слова, впервые услышал от мамы. Она любила часто повторять словосочетание "Мой прИговор уже подписан". Сейчас могу только догадываться о значении этого выражения. Она была уверена: ничего в ее жизни не изменится в ближайшие годы, не вырастет заново кисть правой руки, потерянной на производстве, не вернется муж, у которого уже вторая семья. Не изменится и работа: где она найдет еще такую возможность командовать общежитием, жить в нем же и одной воспитывать двоих пацанов. Всё четко, как в приговоре: там и мера наказания, и смягчающие и отягчающие обстоятельства. Потом мама рассказывала про какие-то суды, где она была народным заседателем. А еще суды эти иногда проходили в красном уголке самого общежития, и там тоже оглашались приговоры.
Мне и в голову не могло прийти интересоваться значением этого слова и его содержанием. А потом пришла мечта стать следователем, три поступления на юрфак, и долгий, долгий путь к профессии, которая и вправду станет любимой. Как-то сразу случилось, что мы, следователи прокуратуры, почти не интересовались решениями судов по нашим делам. Не до того было. Главное — раскрыть, доказать и без допа (дополнительное расследование) направить в суд. И только когда стал прокурором района, приговоры заняли большое пространство в работе, особенно если речь шла о смертном приговоре.
По общему правилу, прокурор района не поддерживал государственное обвинение в областном суде, но однажды я сам написал рапорт и попросил разрешение участвовать в судебном процессе по делу Сафронова (фамилия изменена). В одном из поселений обвиняемый надругался над 6-летней девочкой и лишил ее жизни. Таких преступлений наш район тогда еще не знал, и дай Бог, чтобы никогда не узнал больше.
Проблем с раскрытием почти не было. Несколько детей видели, как преступник взял за руку ребенка и отвел за клуб. Потом девочку нашли в туалете, заваленную травой и ветками деревьев. Страшно говорить и писать об этом, но первыми взрослыми свидетелями преступления оказались мать потерпевшей и мать обвиняемого. Именно они вместе обнаружили труп малышки. На шерстяном платьице эксперты обнаружили микроволокно ткани штанов Сафронова, на его плавках хабаровский эксперт-биолог нашла малюсенький след крови и вытащила из него групповую и видовую принадлежность. Это была кровь малышки.
Сам обвиняемый недолго "сидел на измене": так говорили о тех, кто не хотел давать показаний. Он рассказал всё и даже согласился показать обстоятельства преступления на месте происшествия. Вот тут и возникли первые трудности. При выходе из машины участники следственного действия увидели толпу мужчин и женщин, которые готовы были порвать негодяя на части. В таких случаях может достаться всем. Начальнику райотдела пришлось снимать со всех участков службы своих сотрудников и ставить их для дополнительной охраны. Естественно, обвиняемый тут же отказался показывать на месте, при каких обстоятельствах он совершил преступление. Впрочем, ломался недолго, я объяснил ему, что чистосердечное признание — единственный шанс уйти от расстрела.
Позже Сафронов передумал содействовать следствию и даже попытался сбежать из прокуратуры района, которая находилась на улице Постышева в Биробиджане, но при попытке прямо в одежде переплыть Биру был задержан. Один из адвокатов случайно увидел произошедшее и поинтересовался у нас: "Почему же вы его не застрелили при попытке к бегству?". На что получил ответ: "Сейчас нельзя было, ему еще не предъявили обвинения".
И это "счастье" поддержать обвинение по Сафронову я взял на себя добровольно. Естественно, от ранее данных показаний он в суде отказался, и это еще на шаг приблизило меня к решению: попросить для подсудимого исключительную меру наказания — расстрел, что я и сделал. Крик матери Сафронова, которая услышала мои слова из коридора суда, чуть не заглушил последние слова обвинительной речи. Но они все-таки прозвучали.
Вот тут и начались непредсказуемые последствия этого момента. Суд объявил перерыв перед последним словом, а Сафронову надели наручники и повезли в ИВС, где, по правилам, его, как перспективно подрасстрельного, должны были поместить в отдельную камеру. Таких, как это часто бывало тогда, не оказалось, и Сафронов въехал в "единичку", то есть камеру № 1, уже обжитую подсудимым Хлоповым по кличке Хлоп (фамилия и кличка изменены). По неписаным правилам, вновь пришедший должен представиться, сообщить, чем и кому обязан своим появлением, и прочее, прочее. Сафронов правила уже знал и сообщил Хлопу, что идет за то-то и то-то, а прокурор Драбкин запросил для него "вышку".
— Значит так, — резюмировал происходящее Хлоп, — если после приговора ты придешь с "вышкой", с тебя грех спишется, тебе и без меня зеленкой лоб помажут (по существовавшей в те годы среди заключенных легенде перед расстрелом арестанту мазали лоб зеленкой. — Прим. авт.). А если суд пожалеет тебя… молись, за беспредел нужно отвечать.
Через неделю суд огласил приговор — 15 лет лишения свободы.
— С чем пришел, человек? — спросил Хлоп арестанта Сафронова.
— Пятнашка, — ответил тот.
— Что же ты, с...а, пришел с пятнашкой, тебя же предупреждали, общественность возмущена!
После этого Хлоп всадил самодельный нож в грудь арестанта, избежавшего расстрельного приговора. Сафронов схватился за сердце и упал, а Хлоп постучал в дверь камеры и, когда туда ворвались милиционеры, почти театрально заявил:
— Граждане! Общественность возмущена имеющимся беспределом этой с...и и мягкостью правосудия, в связи с чем я исполнил законные и справедливые требования прокурора Биробиджанского района Драбкина и привел приговор в исполнение.
Сафронова врачи спасли, а у меня взяли объяснения на предмет подстрекательства фигуранта к умышленному убийству. Я и хотел бы, но не мог этого сделать, ибо работал в районе, а Хлоп проходил по городскому делу. Его тоже не приговорили к расстрелу, в те годы к вышке приговаривали редко. От различных арестантов до меня доходили слухи, что убийца ребенка два года пребывал на зоне в безопасном месте. Такую форму содержания применяют к осужденным, приговоренным к наказанию своими же. Это помещение камерного типа, ужесточенный режим, короткие прогулки, и очень, очень тяжелая жизнь в ожидании исполнения приговора возмущенной общественности.
А вот другого фигуранта по аналогичному уголовному делу врачам спасти не удалось. Через два часа после водворения его в камеру изолятора временного содержания кто-то из обитателей этого неуютного помещения постучал в железную дверь, дескать, человеку плохо. И действительно, подозреваемый лежал на полу в совершено плохом состоянии. Его вынесли, поместили в одиночную камеру и вызвали скорую помощь, но она, увы, оказалась бессильна при том количестве телесных повреждений, которое имелось на фигуранте. При осмотре трупа следователь зафиксировал четкий след кроссовка на теле, а позже еще один такой кроссовок обнаружили в камере. Вот только хозяина обуви установить не удалось. Бывает и такое. А уголовное дело прекратили в связи со смертью подозреваемого. Чего только не случается в нашей работе".
Александр Драбкин.
